Неточные совпадения
Его клонило к неге и мечтам; он обращал глаза к небу, искал своего
любимого светила, но оно было на самом зените и только обливало ослепительным блеском известковую стену
дома, за который закатывалось по вечерам в виду Обломова. «Нет, прежде дело, — строго подумал он, — а потом…»
У него был свой сын, Андрей, почти одних лет с Обломовым, да еще отдали ему одного мальчика, который почти никогда не учился, а больше страдал золотухой, все детство проходил постоянно с завязанными глазами или ушами да плакал все втихомолку о том, что живет не у бабушки, а в чужом
доме, среди злодеев, что вот его и приласкать-то некому, и никто
любимого пирожка не испечет ему.
Базаров ушел, а Аркадием овладело радостное чувство. Сладко засыпать в родимом
доме, на знакомой постели, под одеялом, над которым трудились
любимые руки, быть может руки нянюшки, те ласковые, добрые и неутомимые руки. Аркадий вспомнил Егоровну, и вздохнул, и пожелал ей царствия небесного… О себе он не молился.
Дома у Варвары, за чайным столом, Маракуев садился рядом с ней, ел мармелад,
любимый ею, похлопывал ладонью по растрепанной книжке Кравчинского-Степняка «Подпольная Россия» и молодцевато говорил...
«Надо уехать в Москву», — думал Самгин, вспоминая свой разговор с Фионой Трусовой, которая покупала этот проклятый
дом под общежитие бедных гимназисток. Сильно ожиревшая, с лицом и шеей, налитыми
любимым ею бургонским вином, она полупрезрительно и цинично говорила...
«Да, здесь умеют жить», — заключил он, побывав в двух-трех своеобразно благоустроенных
домах друзей Айно, гостеприимных и прямодушных людей, которые хорошо были знакомы с русской жизнью, русским искусством, но не обнаружили русского пристрастия к спорам о наилучшем устроении мира, а страну свою знали, точно книгу стихов
любимого поэта.
Жаль будет покинуть знакомый
дом, улицу,
любимую прогулку, доброго человека.
Он видел только одно, что лиловая занавеска не колышется, что шторы спущены в окнах, что
любимая скамья стоит пустая, что нет Веры — и как будто ничего и никого нет: точно весь
дом, вся окрестность вымерли.
На Трубе у бутаря часто встречались два любителя его бергамотного табаку — Оливье и один из братьев Пеговых, ежедневно ходивший из своего богатого
дома в Гнездниковском переулке за своим
любимым бергамотным, и покупал он его всегда на копейку, чтобы свеженький был. Там-то они и сговорились с Оливье, и Пегов купил у Попова весь его громадный пустырь почти в полторы десятины. На месте будок и «Афонькина кабака» вырос на земле Пегова «Эрмитаж Оливье», а непроездная площадь и улицы были замощены.
Середь этого разгара вдруг, как бомба, разорвавшаяся возле, оглушила нас весть о варшавском восстании. Это уже недалеко, это
дома, и мы смотрели друг на друга со слезами на глазах, повторяя
любимое...
Но рядом с его светлой, веселой комнатой, обитой красными обоями с золотыми полосками, в которой не проходил дым сигар, запах жженки и других… я хотел сказать — яств и питий, но остановился, потому что из съестных припасов, кроме сыру, редко что было, — итак, рядом с ультрастуденческим приютом Огарева, где мы спорили целые ночи напролет, а иногда целые ночи кутили, делался у нас больше и больше
любимым другой
дом, в котором мы чуть ли не впервые научились уважать семейную жизнь.
Пришло раз ему письмо из
дома. Пишет ему старуха мать: «Стара я уж стала, и хочется перед смертью повидать
любимого сынка. Приезжай со мной проститься, похорони, а там и с богом, поезжай опять на службу. А я тебе и невесту приискала: и умная, и хорошая, и именье есть. Полюбится тебе, может, и женишься и совсем останешься».
Собственный
дом показался ему пустым; в нем не было прежней теплоты, на каждом шагу чувствовалось отсутствие горячо
любимого человека.
Старушка Рогожина продолжает жить на свете и как будто вспоминает иногда про
любимого сына Парфена, но неясно: бог спас ее ум и сердце от сознания ужаса, посетившего грустный
дом ее.
Все теперь ей чуждо — и родительский
дом, и любящий ее всем сердцем отец, и заботливая Дарья Сергевна, и столь много
любимая Аграфена Петровна.
По селам бабы воют, по деревням голосят; по всем по дворам ребятишки ревут, ровно во всяком
дому по покойнику. Каждой матери боязно, не отняли б у нее сынишка
любимого в ученье заглазное. Замучат там болезного, заморят на чужой стороне, всего-то натерпится, со всяким-то горем спознается!.. Не ученье страшно — страшна чужедальняя сторона непотачливая, житье-бытье под казенной кровлею, кусок хлеба, не матерью печенный, щи, не в родительской печи сваренные.
В скитах — самое
любимое пирожное.] можно бы завтра
дома испечь…
Таким я его видел в последний раз в
доме Дм. Вас. Стасова, куда он приехал играть Шопена в день посмертного юбилея его
любимого славянского композитора.
Но и"мамзелей"в тогдашнем Дерпте водилось очень мало. Открытая проституция почти что не допускалась, не так, как в Казани, где
любимой формой молодечества пьяных студенческих ватаг считалось — разбивать публичные
дома за Булаком!
Дешерт был помещик и нам приходился как-то отдаленно сродни. В нашей семье о нем ходили целые легенды, окружавшие это имя грозой и мраком. Говорили о страшных истязаниях, которым он подвергал крестьян. Детей у него было много, и они разделялись на
любимых и нелюбимых. Последние жили в людской, и, если попадались ему на глаза, он швырял их как собачонок. Жена его, существо бесповоротно забитое, могла только плакать тайком. Одна дочь, красивая девушка с печальными глазами, сбежала из
дому. Сын застрелился…
Как ни хотелось моему отцу исполнить обещание, данное матери, горячо им
любимой, как ни хотелось ему в Багрово, в свой
дом, в свое хозяйство, в свой деревенский образ жизни, к деревенским своим занятиям и удовольствиям, но мысль ослушаться Прасковьи Ивановны не входила ему в голову.
И отец ее, честной купец, похвалил ее за такие речи хорошие, и было положено, чтобы до срока ровно за час воротилась к зверю лесному, чуду морскому дочь хорошая, пригожая, меньшая,
любимая; а сестрам то в досаду было, и задумали они дело хитрое, дело хитрое и недоброе: взяли они, да все часы в
доме целым часом назад поставили, и не ведал того честной купец и вся его прислуга верная, челядь дворовая.
Бедная слушательница моя часто зевала, напряженно устремив на меня свои прекрасные глазки, и засыпала иногда под мое чтение; тогда я принимался с ней играть, строя городки и церкви из чурочек или
дома, в которых хозяевами были ее куклы; самая
любимая ее игра была игра «в гости»: мы садились по разным углам, я брал к себе одну или две из ее кукол, с которыми приезжал в гости к сестрице, то есть переходил из одного угла в другой.
И тут уже солдат весь входит в
любимую легенду, в трогательную сказку. Ни в одном другом царстве не окружают личность военного кавалера таким наивным и милым уважением, как в России. Солдат из топора щи мясные варит, Петра Великого на чердаке от разбойников спасает, черта в карты обыгрывает, выгоняет привидения из
домов, все улаживает, всех примиряет и везде является желанным и полезным гостем, кумом на родинах, сватом на свадьбах.
Еще более взгрустнется провинциалу, как он войдет в один из этих
домов, с письмом издалека. Он думает, вот отворятся ему широкие объятия, не будут знать, как принять его, где посадить, как угостить; станут искусно выведывать, какое его
любимое блюдо, как ему станет совестно от этих ласк, как он, под конец, бросит все церемонии, расцелует хозяина и хозяйку, станет говорить им ты, как будто двадцать лет знакомы, все подопьют наливочки, может быть, запоют хором песню…
Карнеев вернулся домой совершенно успокоенным и ревностно принялся за свои запущенные болезнью княжны Лиды занятия, прерывая их лишь для посещения панихид в
доме Шестовых. Он проявил за эти дни какую-то лихорадочную деятельность. Казалось, он спешил окончить свои дела, к чему-то приготовляясь. Константин Николаевич был очень доволен такой переменой в искренно
любимом им человеке.
Кроме приживалок, в
доме состоял огромный штат прислуги обоего пола; лакеи были одеты в ливрейные фраки, красные жилеты, чулки и башмаки, горничная обязательно в темно-коричневые платья —
любимый цвет старой графини.
И он не ошибается, да и это не могло бы быть иначе, я как родной был принят в
дом его матери и из одного чувства благодарности обязан был бы перенести свои симпатии с покойной на ее единственного и
любимого сына!
Дом ее отца, где он изредка, раз в год, мог видеть ее, где она провела свое детство и юность, где все напоминало о ней, стал для него тем
любимым, укромным уголком, где он отдыхал, витая в прошедшем, мечтая о будущем.
С неутомимою деятельностью следила она за всеми отраслями сельского хозяйства, и когда в день Андрея съезжались соседи, то у Андрея Андреевича пир и угощение были как у помещика, который имел за полсотню душ крестьян, и в
доме все было прилично — слово,
любимое Елизаветою Андреевною, которое перешло и к ее сыну.
Наталья Федоровна тоже часто задумывалась о причинах совершенного непосещения их
дома молодым Зарудиным, но вместе с тем и была довольна этим обстоятельством: ей казалось, что время даст ей большую силу отказаться от
любимого человека, когда он сделает ей предложение, в чем она не сомневалась и что подтверждалось в ее глазах сравнительно частыми посещениями старика Зарудина, их таинственными переговорами с отцом и матерью, и странными взглядами, бросаемыми на нее этими последними.
Он был сын
любимого слуги покойного отца графа Алексея Андреевича — мать графа была еще жива — Василия. Оставшись после смерти отца, горько оплаканного барином, круглым сиротою, так как его мать умерла вскоре после родов, он был взят в барский
дом за товарища к молодому барчонку-первенцу, которому, как и ему, шел тогда второй год.
После второго обрушившегося на Ольгу Николаевну несчастия — бегства ее
любимой дочери, осиротевшая мать также нашла утешение в
доме Погореловой, но уже у постели больной Ираиды Степановны.
А быть может, и хуже, — неслось далее в его разгоряченном воображении, — быть может, она, готовясь произнести клятву верности перед церковным алтарем своему будущему нелюбимому мужу, подготовляет себе из
любимого человека… друга
дома…
Гораздо уже в позднейшее время Павел узнал, что это топанье означало площадку лестницы, которая должна была проходить в новом
доме Еспера Иваныча, и что сам господин был даровитейший архитектор, академического еще воспитания, пьянчуга, нищий, не
любимый ни начальством, ни публикой.
Редакция тогда помещалась в
доме Мецгера, в Юшковом переулке на Мясницкой, — как раз в том
доме, на котором переламывается этот искривленный переулок. В фасадном корпусе, в бельэтаже — редакция, а в надворном, фабричного вида, — типография со штатом прекрасных наборщиков под руководством уважаемых и
любимых всеми метранпажей А.О. Кононова и И.П. Яковлева.
Все в
доме осталось как было: тонконогие белые диванчики в гостиной, обитые глянцевитым серым штофом, протертые и продавленные, живо напоминали екатерининские времена; в гостиной же стояло
любимое кресло хозяйки, с высокой и прямой спинкой, к которой она и в старости не прислонялась.
Мы наизусть знали все
любимые номера Славянского я
дома постоянно пели «Мы дружно на врагов», «Тпруськубычка» и «Акулинин муж, он догадлив был». Теперь я то и дело стал распевать такой его романс...
Люберцев не держит
дома обеда, а обедает или у своих (два раза в неделю), или в скромном отельчике за рубль серебром.
Дома ему было бы приятнее обедать, но он не хочет баловать себя и боится утратить хоть частичку той выдержки, которую поставил целью всей своей жизни. Два раза в неделю — это, конечно, даже необходимо; в эти дни его нетерпеливо поджидает мать и заказывает его
любимые блюда — совестно и огорчить отсутствием. За обедом он сообщает отцу о своих делах.
Он оказался
дома и через полчаса уже всеми доступными его науке средствами приводил в чувство безумно
любимую им женщину.
Книги сделали меня неуязвимым для многого: зная, как любят и страдают, нельзя идти в публичный
дом; копеечный развратишко возбуждал отвращение к нему и жалость к людям, которым он был сладок. Рокамболь учил меня быть стойким, но поддаваться силе обстоятельств, герои Дюма внушали желание отдать себя какому-то важному, великому делу.
Любимым героем моим был веселый король Генрих IV, мне казалось, что именно о нем говорит славная песня Беранже...
Несмотря на беззаботный характер, Николай Герасимович тотчас по выходе из
дома, где он провел столько счастливых месяцев и где оставил так безумно
любимую им женщину, стал обдумывать свое положение и возможность избежать в будущем преследований со стороны мужа Маргариты Николаевны как ее самой, так и его, Савина.
Густав Бирон родился в 1706 году в отцовском именьице Каленцеем и рос в ту пору, когда отчизна его, Курляндия, пройденная из конца в конец русскими войсками, была разорена войной, залегала пустырями от Митавы до самого Мемеля, не досчитывалась семи восьмых своего обычного населения, зависела и от Польши и от России, содержала на свой счет вдову умершего герцога Анну Иоанновну, жившую в Митаве, и заочно управлялась герцогом Фердинандом, последним представителем Кетлерова
дома, не выезжавшим из Данцига и не
любимым своими подданными.
После погребения все возвратились в
дом Бирона на большой обед, на котором уже больше веселились, нежели скорбели. Казалось, все забыли печальное событие. Муж и ее брат — только двое были сражены действительною скорбью. Он любил ее во все время супружества — это видно было из его обращения с ней. Огорченный потерей
любимой жены и скучая невольным одиночеством, Густав Бирон стал подумывать о развлечениях боевой жизни, тем более что случай к ним представился сам собою.
Любимою потехою цесаревны, по примеру царствующих
домов тогдашней Европы, была охота.
И, бесплодно побродив по
дому, устало садился на
любимое своё место, у окна в сад, смотрел на шероховатую стену густой зелени, в белёсое небо над ней, бездумно, в ожидании чего-то особенного, что, может быть, явится и встряхнёт его, прогонит эту усталость.
Она мечтает о семейном счастии с
любимым человеком, заботится о том, чтоб себя «облагородить», так, чтобы никому не стыдно было взять ее замуж; думает о том, какой она хороший порядок будет вести в
доме, вышедши замуж; старается вести себя скромно, удаляется от молодого барина, сына Уланбековой, и даже удивляется на московских барышень, что они очень бойки в своих разговорах про кавалеров да про гвардейцев.
На самом деле жизнь в
доме человека, видевшего в нем будущего мужа своей
любимой племянницы при изменившихся обстоятельствах была более чем неудобна.
Выйдя из
дому, я обрывом спустилась к Куре, перешла мост и, взобравшись на гору с противоположного берега, оглянулась назад. Весь Гори был как на ладони. Вот наш
дом, вот сад, вот старый густолиственный каштан под окном отца… старый каштан, посаженный еще при дедушке… Там за его ветвями спит он, мой папа, добрый,
любимый… Он спит и не подозревает, что задумала его злая потара сакварела…
Результатом этой сцены было то, что враги очутились на суде у Карачунского. Родион Потапыч не бывал в господском
доме с того времени, как поселилась в нем Феня, а теперь пришел, потому что давно уже про себя похоронил
любимую дочь.